Капустин Борис Гурьевич

Я родился 2 апреля 1951 г. в Свердловске, ныне Екатеринбург. Рано, в семнадцать лет, начал почти самостоятельную жизнь, перебравшись в Москву. Не думаю, что ошибкой было оставить теплоту родительского дома, которую ощущаю и по сей день. Зато наивными и смешными кажутся теперь амбиции провинциального мальчика, заставившие меня поступать в МГИМО. В силу таинственной игры случая меня приняли с первой попытки.
Поступив на экономический факультет, я быстро понял, что это – не мой путь. Меня всё больше влекла социальная философия, но это увлечение реализовывалось посредством хаотического самообразования и посещения всяческих кружков и семинаров, в МГИМО и вне его, в которых ещё теплилась интеллектуальная жизнь на фоне сгущающегося отупения брежневского “застоя”. Однако МГИМО я окончил легко и даже с отличием, что, впрочем, не избавило меня от призыва в Советскую Армию. Мой “первый”, как говорили во МГИМО, иностранный язык был арабский, из-за чего я и отправился на два года в качестве военного переводчика в Сирию. Шёл 1974 год. Моя мечта о философской аспирантуре потерпела крах.
До сих пор считаю эти годы ценной “школой жизни”. Дело не только в том, что они надолго обусловили мой интерес к “социологии третьего мира”, к политическому исламу – в частности. Они заставили меня увидеть многообразие мира и истории, отвергающее редукционистские объяснительные схемы, ортодоксально-марксистские или либерально-эволюционные. В то же время они выработали своего рода этический рефлекс рассматривать политику с точки зрения тех, кто “внизу”, на кого направлены репрессия и дискриминация, присущие любой политической системе, хотя и осуществляемые в каждом случае по-разному. Вероятно, такая точка зрения и есть некий “код левизны” в самом широком этическом её понимании. В этом смысле я считаю себя “левым”, хотя такое самоопределение отнюдь не тождественно тому, чтобы отнести себя к коммунистам, социал-демократам или “зелёным”… Ведь все эти течения во многих ситуациях не становились на эту точку зрения или даже представляли нечто противоположное ей (как КПСС в период своего господства).
В 1976 г. я демобилизовался и – опять же каким-то чудом (не имея ни партийного билета, ни педагогического стажа, ни “базового образования”) – поступил в очную аспирантуру кафедры философии гуманитарных факультетов МГУ. Это – единственный в моей жизни период более-менее формального обучения философии. Но профессионалом-философом он сделать меня не мог. Думаю, до сих пор это оставляет на моих текстах двойной отпечаток историко-философского дилетантизма и готовности ставить такие вопросы, какие для правильно образованного философа просто “невозможны”.
Кандидатскую диссертацию я защитил в 1979 г. даже до срока окончания аспирантуры и стал работать ассистентом на кафедре философии УДН им. П. Лумумбы (ныне РУДН). Странно: за семь лет работы в УДН, во-первых, мне ни разу не довелось читать “диамат”, во-вторых, мой курс “истмата”, с годами всё более методологически тяготевший к “западному марксизму” в духе Д. Лукача и К. Корша, не привлёк к себе внимание партийных органов, так что за весь тот период я (вместе с соавтором) получил лишь одно партийное взыскание – и то за невинную брошюру о путях развития стран “третьего мира”. Более того, моя первая монография - “Неомарксистская социология и исторический материализм” - вышла в издательстве того же Университета, хотя уже в 1988 году, после по сути дела объявившего “перестройку” январского Пленума ЦК КПСС 1987 года.
В том же 1987 г. я перешёл работать в Академию общественных наук при ЦК КПСС, где преподавал до 1990 года. Это был противоречивый шаг. Задним числом его легко “рационализировать”, оставив у него только более возвышенные мотивы: “перестройка” захватывала, и хотелось быть среди тех, кто, как думалось тогда, формируют идеологический профиль нового курса. (Хотя сама Академия являлась ареной беспрестанных столкновений “новаторов” и “ретроградов”). Но были и более приземлённые, в том числе карьерные мотивы. Академия давал