19 июня 2026
Журнал «Москвич Mag»
Недавно журнал The Economist карикатурно, в духе времен маккартизма, обвинил современную молодежь в почти поголовной приверженности к левизне. Действительно, в некоторых странах, вероятно, в силу местной демографии, зумеры стали мощной силой, способной на радикальные перемены. Но вот являются ли они отдельным субъектом в мире? Насколько они отличаются от представителей других поколений? Руководитель Аналитического центра «Яблока» политолог Иван Большаков отвечает на эти вопросы в материале «Москвич Mag».
.jpg)
Иван Большаков. Фото: пресс-служба партии
Россия находится на периферии западного мира, а на периферии перемены начинаются позже, зато почти всегда в более ярком виде. В связи с этим зумеры в России значительно больше времени проводят в интернете и соцсетях. Российское поколение Z в целом сходно по ценностям и привычкам со своими сверстниками в Европе и США, однако российская молодежь меньше уверена в личной свободе и контроле над своей жизнью. Ключевые ценности зумеров во всем мире – автономия и самовыражение, возможность самостоятельно управлять своей жизнью и социальным окружением. Именно в этой части российские зумеры оказались наиболее уязвимы.
У каждого поколения есть свои практики и точки сборки. У пенсионеров никто не отнимает их главные площадки поддержания социального взаимодействия – лавочку у подъезда и поликлинику. Для поколения Z площадки для взаимодействия сокращаются: социальные платформы блокируются, современные молодежные субкультуры на государственном уровне признаются деструктивными или экстремистскими. Оффлайновые точки сборки – учебные заведения и уличные общественные пространства – становятся более формальными, ужесточаются требования к поведению и внешнему виду в них.
С одной стороны, Москва не отстает от глобальных трендов. Ежедневная жизнь здесь насыщена и дает много возможностей, а развитие важной для молодых людей инфраструктуры сильно опережает не только другие города, но и страны. С другой стороны, жизнь в столице становится дорогой. Рост цен и большой разрыв в доходах создают фрустрацию, несоответствие реальности высоким запросам и красивой картинке в соцсетях. Экономические реалии и цены на жилье сужают горизонт планирования и ограничивают комфорт. Все это обостряется санкциями, уходом западных брендов и блокировками в интернете. И молодежь сильнее других ощущает контраст между глобальным уровнем личного комфорта и потребления и сужающимися возможностями здесь и сейчас.
Поколения живут в разном измерении времени. Для молодых время течет медленнее, у них вся жизнь еще впереди, у старшего поколения – значительно быстрее, самое важное в жизни уже произошло или вряд ли уже произойдет. Отсюда и разное восприятие реальности. Застой и отсутствие возможностей вызывают недовольство, несогласие с политикой, которая в авторитарных режимах ориентирована на пенсионеров, бюджетников, армию и полицию.
В отличие от молодежи, которая еще не успела обзавестись собственностью, положением в социальной иерархии, семьей и работой, этим группам есть что терять, поэтому они заинтересованы в поддержании Status quo. Молодежь же острее чувствует бесперспективность, она менее терпелива и более бескомпромиссна.
Молодые люди часто становятся участниками протестов и инициаторами перемен. Так было во времена Великой французской революции и студенческих волнений 1968 года, так было на площади Тяньаньмэнь, при цветных революциях на постсоветском пространстве и «Арабской весне». Но это события с разными исходами. Результат зависит от того, набирается ли критическая масса, какова реакция властей, поддерживают ли требования перемен другие поколения. Скажем, успех 1968 года зависел от поддержки студентов интеллектуальной элитой, которая легитимировала требования перемен и переводила их в реализуемое практическое измерение. Там, где этого не было или было недостаточно протест маргинализировался или переходил в формат партизанской войны.
По этой же причине современные протесты по климатической повестке, движения BLM и Me Too превращаются в медийный шум или скатываются в культуру отмены, не трансформируясь в практические решения и позитивные перемены.
В силу обозначенных выше особенностей, молодые люди редко становятся консерваторами, но речь не обязательно идет о социализме, это также либертарианство или социал-либерализм. дополненные климатической и деколониалистской повестками. Но парадокс в том, что молодежная левая антивоенная, антиавторитарная и антирасистская риторика нередко оборачивается антисемитизмом и поддержкой одиозных режимов. Сочувствие к страдающим от бомбардировок и нехватки продовольствия жителям Газы ведет к поддержке и усилению Хамас, и становится уже непонятно, где добро, а где зло. Современное молодое поколение более чувствительно, поэтому акты насилия и угнетения вызывают сочувствие и глубокое недовольство. Однако соцсети не дают объективную картину, а их читатели подвержены пропаганде даже сильнее, чем аудитория классических СМИ. Зумеры не ищут новости, а поглощают готовый фото- и видеоконтент, вызывающий быструю эмоциональную реакцию. Критическое мышление не задействуется. Отсюда – популярность простых и быстрых решений сложных проблем, которые предлагают популисты разного толка.
Кроме того, пространство политических настроений работает по принципу маятника. Ответом на рост правого популизма и увеличение стоимости жизни становится левый популизм. В итоге мы получаем больше крайностей и меньше восприятия сложности мира. И молодежь, как наиболее подверженная клиповому мышлению, вносит свой вклад в эту трансформацию политического пространства.
При этом политическая субъектность молодежи неустойчива. Молодежные партии – это миф, чисто разовое явление хотя бы потому, что возраст и присущие ему настроения – величина непостоянная. Опыт молодежных «пиратских» и «зеленых» партий это лишь подтверждает. Самый наглядный пример – политическая биография Йошки Фишера. Бывший студенческий бунтарь, выступавший за закрытие АЭС и роспуск вооруженных сил, со временем превратился в респектабельного политика и госминистра, поддержавшего военную операцию НАТО в Югославии и размещение ядерного оружия в Европе. Партии «зеленых», еще недавно считавшиеся основной непримиримой силой в европейской политике, сегодня заседают в коалиционных правительствах, демонстрируя чудеса компромисса.
Однако протестный потенциал российских зумеров пока не велик. Их готовность участвовать в митингах значительно более низкая, чем во всех остальных группах, поэтому в целом наблюдается скорее конформизм, чем протест. В то же самое время, хотя массовые опросы фиксируют хорошее настроение в этой группе респондентов, именно молодые меньше всего поддерживают СВО и больше остальных недовольны проблемами доступа в интернет и блокировками соцсетей. Иными словами, перспективы молодежного бунта нет, речь идет скорее о ритуальном, пассивном следовании правилам ради собственной безопасности или эскапизме, как вынужденном способе психологической защиты от реальности и навязываемых норм.
Крупнейший теоретик в этой области Талкот Парсонс считал, что девиантность возникает, когда поведение не соответствует ожиданиям общества. А это, в свою очередь, происходит из-за конфликта между усвоенными ценностями/нормами и новыми требованиями системы – происходит сбой социализации, и люди просто не понимают, как следует действовать в данной ситуации. Нечто похожее мы наблюдаем сейчас в России, когда поколение, воспитанное на универсальных ценностях в относительно свободные 2000-е и 2010-е, сталкивается с традиционными ценностями и неожиданно обнаруживает, что государство теперь ждет от них принципиально иного поведения. У молодых людей сложился другой взгляд на брак и семью, рождение детей, гендерные роли или обязательства перед обществом. Их образ жизни – больше не навязанная сверху модель, а личный выбор, взвешенное решение, соответствующее интеллектуальной, эмоциональной и финансовой зрелости.
Но когда государство директивно продвигает патриархальный тип семьи, религиозность и иерархический авторитет, воспринимает человека как ресурс для поддержания экономики и безопасности, возникает отчуждение и ощущение «инаковости».
Запреты дополнительно уводят культуру в андеграунд, в том числе цифровой. Запретное потенциально привлекательнее. Здесь так же работает эффект Барбары Стрейзанд: чем больше критикуют западные практики жизни и универсальные ценности современного мира, тем больше они интереснее для молодых. В результате чем больше запретов, тем шире контркультура и девиантность. Но и здесь есть поле для позитивных новостей: отклонение часто оказывается инновацией, и то, что 20-30 лет назад считалось девиантным, со временем становится нормой.