21.08.2026
Поразительно, с какой лёгкостью современные коммунисты переобулись.
Сто лет они доказывали, что классовая солидарность выше национальной, религия абсолютно несовместима с коммунизмом, а русский народ должен поступиться собственными интересами ради национальных окраин. Под это написаны тома классиков, работал Институт марксизма-ленинизма, защищались диссертации и произносились многочасовые речи, обосновывающие важность насильственной украинизации и прочих самоубийственных советских экспериментов.
Ничего этого КПРФ принципиально не пересмотрела. Но сегодня она одновременно за русских, православие, территориальную целостность, СВО и… коммунизм.
Как нынешняя позиция КПРФ соотносится с политическим наследством, от которого партия не отказалась?
Противоречие возникло ещё до СССР. В 1915 году Ленин писал: «Революционный класс в реакционной войне не может не желать поражения своему правительству». Интерес революции для него стоял выше интересов воюющей России. Через три года большевики заключили предательский Брестский мир.
После революции тот же принцип воплотился в государственном устройстве.
СССР построили как федерацию национальных республик. Украина получила территорию, органы власти, партийную номенклатуру, а статья 4 Конституции СССР 1924 года закрепила за каждой республикой «право свободного выхода из Союза».
Пока существовала диктатура КПСС, норма казалась декоративной. В 1991 году декорация стала дверью. Союз распался именно по границам республик, созданных советской властью.
Самое странное положение в этой федерации занимала Россия.
РСФСР была крупнейшей республикой Союза и одновременно самой странной. У неё десятилетиями не было собственной Компартии и Академии наук, четверть века отсутствовал отдельный КГБ, а значительная часть ключевой собственности на её территории управлялась союзным центром. Национальные республики получали собственные государственные оболочки, тогда как Россия во многих отношениях растворялась в СССР.
Политические предшественники КПРФ воспринимали попытки исправить перекос как угрозу. В конце 1940-х председатель Совмина РСФСР Михаил Родионов предлагал создать Бюро ЦК по РСФСР, обсуждался и вопрос создания российской компартии. Эти настроения стали одним из сюжетов «Ленинградского дела». После смерти Жданова его политическое окружение разгромили: Вознесенского, Родионова, Кузнецова и других руководителей казнили.
Получался своеобразный федерализм: национальные институты окраин русским следовало развивать, а политическое оформление собственно русских интересов заканчивалось у расстрельной стены.
Особенно последовательно эта модель проявилась в национальной политике 1920-1930-х годов. Советская власть проводила коренизацию: создавала национальные кадры, расширяла образование на местных языках, кодифицировала литературные нормы и создавала алфавиты для ряда народов, прежде не имевших устойчивой письменной традиции. Язык становился инструментом национального строительства.
Само по себе развитие письменности, разумеется, не было преступлением. Вопрос в другом: большевики сознательно институционализировали национальные различия и территориальные идентичности, одновременно рассматривая русское культурное влияние как проявление «великодержавного шовинизма».
На Украине этот эксперимент приобрёл особенно крупный масштаб.
Большевики не создали украинское национальное движение, но предоставили ему государственную инфраструктуру: республику, границы, аппарат, образование и собственную элиту. В 1920-е насильственная украинизация стала государственной политикой. Украинский язык целенаправленно внедрялся в школы, прессу, делопроизводство и партийно-государственный аппарат.
Причём речь временами шла именно о принуждении. Уже документы самого Хрущёва 1946 года фиксировали в Закарпатье случаи «насильственной украинизации русского населения»: учреждения работали только на украинском, открывались украинские школы, возникали ограничения преподавания на русском даже там, где жители хотели учиться на нём.
За это во многом платило русское ядро страны. Большевистская доктрина требовала борьбы прежде всего с русским «великодержавным шовинизмом». Русские должны были отдавать ресурсы на развитие национальных республик и одновременно воспринимать собственное национальное чувство как политически подозрительное.
Более того, по союзной амнистии 1955 года большевики освободили 59 610 человек, среди них была и часть украинских националистов. Их освобождали без автоматического поражения в правах, что создавало возможность возвращения бывших участников националистического подполья в легальную общественную жизнь УССР, которой годом ранее передали Крым. Нетрудно предположить, как это решение большевиков отразилось на дальнейших событиях.
Институциональное неравноправие РСФСР стало одним из факторов российского движения за суверенитет конца 1980-х – начала 1990-х, которое, в свою очередь, ускорило распад союзной конструкции. Поэтому коммунистам так важно найти предателя — обычно эту роль играют Горбачёв и Ельцин. Гораздо неприятнее спросить, кто построил систему, внутри которой крупнейшая республика должна была отвоёвывать равноправие. И куда делась почти двадцатимиллионная КПСС, ещё незадолго до распада страны объявлявшая себя её руководящей силой? Честные ответы приводят к неприятному выводу: основатели СССР сами заложили механизм будущего распада. Национальные республики получили государственные границы, институты и право выхода, тогда как крупнейшая республика оказалась институционально ущемлена. Когда власть центра ослабла, эти противоречия превратились из теоретических в политические.
Спасибо за это товарищи-ленинисты могут сказать Ленину.
Сегодня государство во многом движется в обратном направлении: защищает статус русского языка, восстанавливает единое культурное пространство и пытается преодолеть последствия превращения советских административных границ и выращенных внутри них идентичностей в основу национальных государств.
И здесь главный вопрос к КПРФ.
Партия поддерживает СВО, говорит о Русском мире, защищает традиционные ценности, демонстрирует близость к Православной церкви. Но где фундаментальный пересмотр теории, которая десятилетиями утверждала противоположное?
Где отказ от ленинской национальной политики? Где признание ошибкой права республик на выход? Где оценка принудительной украинизации, институционального неравноправия РСФСР и политики, при которой развитие национализмов окраин поощрялось, а русский национальный интерес рассматривался как проявление «великодержавности»?
Этого нет.
Причина, возможно, проста. Если привести сегодняшний патриотический дискурс КПРФ в соответствие с коммунистической теорией, придётся пожертвовать либо дискурсом, либо теорией.
Читающий Ленина коммунист постоянно перед выбором: либо он предаёт Родину, либо предаёт Ленина.
Признать ошибочной национальную политику большевиков — значит поставить вопрос об ошибках Ленина. Поставить интересы России выше мировой революции — значит пересмотреть сам большевизм. Осудить государственное богоборчество — лишиться ещё одного куска наследства.
Поэтому удобнее оставить Ленина в Мавзолее, Сталина — на знамёнах, Маркса — в программе, а рядом поставить православную икону и делать вид, что богоборчество большевиков, уничтожение великолепных храмов и убийство сотен тысяч верующих и священнослужителей — так, мелкие шалости.
Нет, не товарищи, то и был настоящий коммунизм во всей своей красе.
Сегодня коммунисты предлагают исправлять последствия политики, которую их партия так и не признала фундаментально ошибочной.
И пока КПРФ не объяснит, где именно ошибались Ленин и большевики, вопрос заключается не в убедительности её нынешнего патриотизма.
Вопрос проще: что произойдёт, если интересы КПРФ снова разойдутся с интересами России?
Один раз ответ на него страна уже получила.
Для последователя Ленина ответ уже написан самим Лениным: интересы революции выше интересов собственной страны.
Поэтому дилемма у КПРФ действительно простая: либо предать Ленина, либо снова предать Россию.
Андрей Луговой
Депутат фракции ЛДПР в Государственной Думе РФ